Неточные совпадения
Степени знатности рассчитаю я по
числу дел, которые большой господин сделал для отечества, а не по
числу дел, которые нахватал на себя
из высокомерия; не по
числу людей, которые шатаются в
его передней, а по
числу людей, довольных
его поведением и делами.
К счастию, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл
из губернии новый градоначальник и превосходством принятых
им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а в том
числе и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно, и начинается золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали
их… Потому что это были ассигнации.
Страстность была вычеркнута
из числа элементов, составлявших
его природу, и заменена непреклонностью, действовавшею с регулярностью самого отчетливого механизма.
— Нет, я не враг. Я друг разделения труда. Люди, которые делать ничего не могут, должны делать людей, а остальные — содействовать
их просвещению и счастью. Вот как я понимаю. Мешать два эти ремесла есть тьма охотников, я не
из их числа.
Но смешивать два эти ремесла
Есть тьма охотников — я не
из их числа.
В это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая
числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши
им не признаваться и не кланяться никому
из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
— Ну,
из этих-то денег ты и пошлешь десять тысяч в Совет за Петровское. Теперь деньги, которые находятся в конторе, — продолжал папа (Яков смешал прежние двенадцать тысяч и кинул двадцать одну тысячу), — ты принесешь мне и нынешним же
числом покажешь в расходе. (Яков смешал счеты и перевернул
их, показывая, должно быть, этим, что и деньги двадцать одна тысяча пропадут так же.) Этот же конверт с деньгами ты передашь от меня по адресу.
В
числе предметов, лежавших на полочке Карла Иваныча, был один, который больше всего мне
его напоминает. Это — кружок
из кардона, вставленный в деревянную ножку, в которой кружок этот подвигался посредством шпеньков. На кружке была наклеена картинка, представляющая карикатуры какой-то барыни и парикмахера. Карл Иваныч очень хорошо клеил и кружок этот сам изобрел и сделал для того, чтобы защищать свои слабые глаза от яркого света.
Тарас был один
из числа коренных, старых полковников: весь был
он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава.
Это был один
из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился
он и привыкал глядеть
им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи
их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о
числе их: «Кто
их знает! у нас
их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Хозяин игрушечной лавки начал в этот раз с того, что открыл счетную книгу и показал ей, сколько за
ними долга. Она содрогнулась, увидев внушительное трехзначное
число. «Вот сколько вы забрали с декабря, — сказал торговец, — а вот посмотри, на сколько продано». И
он уперся пальцем в другую цифру, уже
из двух знаков.
Когда в делах — я от веселий прячусь,
Когда дурачиться — дурачусь,
А смешивать два эти ремесла
Есть тьма искусников, я не
из их числа.
Родительница
его,
из фамилии Колязиных, в девицах Agathe, а в генеральшах Агафоклея Кузьминишна Кирсанова, принадлежала к
числу «матушек-командирш», носила пышные чепцы и шумные шелковые платья, в церкви подходила первая ко кресту, говорила громко и много, допускала детей утром к ручке, на ночь
их благословляла, — словом, жила в свое удовольствие.
— Да, — ответил Клим, вдруг ощутив голод и слабость. В темноватой столовой, с одним окном, смотревшим в кирпичную стену, на большом столе буйно кипел самовар, стояли тарелки с хлебом, колбасой, сыром, у стены мрачно возвышался тяжелый буфет, напоминавший чем-то гранитный памятник над могилою богатого купца. Самгин ел и думал, что, хотя квартира эта в пятом этаже, а вызывает впечатление подвала. Угрюмые люди в ней, конечно,
из числа тех, с которыми история не считается, отбросила
их в сторону.
— Да, — сказала она, — но Толстой грубее. В
нем много взятого от разума же,
из мутного источника. И мне кажется, что
ему органически враждебно чувство внутренней свободы. Анархизм Толстого — легенда, анархизм приписывается к
числу его достоинств щедростью поклонников.
— Нет, — сердито ответил Дьякон и, с трудом вытащив ноги из-под стула, встал, пошатнулся. — Так вы, значит, напишите Любовь Антоновне, осторожненько, — обратился
он к Варваре. — В мае, в первых
числах, дойду я до нее.
Он не чертил ей таблиц и
чисел, но говорил обо всем, многое читал, не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов,
он говорил с увлечением, с страстью:
он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После
из памяти ее исчезали подробности, но никогда не сглаживался в восприимчивом уме рисунок, не пропадали краски и не потухал огонь, которым
он освещал творимый ей космос.
— Здравствуйте; все в сборе; даже и
он в том
числе? Слышал
его голос еще
из передней; меня бранил, кажется?
Татьяна Павловна, третьего дня я вырезал
из газеты одно объявление, вот
оно (
он вынул клочок
из жилетного кармана), — это
из числа тех бесконечных «студентов», знающих классические языки и математику и готовых в отъезд, на чердак и всюду.
За этим некуда уже тратить денег, только вот остался иностранец, который приехал учить гимнастике, да
ему не повезло, а в
числе гимнастических упражнений у
него нет такой штуки, как выбираться
из чужого города без денег, и
он не знает, что делать.
Португальцы поставили носилки на траву. «Bella vischta, signor!» — сказали
они. В самом деле, прекрасный вид! Описывать
его смешно. Уж лучше снять фотографию: та, по крайней мере, передаст все подробности. Мы были на одном
из уступов горы, на половине ее высоты… и того нет: под ногами нашими целое море зелени, внизу город, точно игрушка; там чуть-чуть видно, как ползают люди и животные, а дальше вовсе не игрушка — океан; на рейде опять игрушки — корабли, в том
числе и наш.
К сожалению,
он чересчур много надеялся на верность черных: и дружественные племена, и учрежденная
им полиция
из кафров, и, наконец, мирные готтентоты — все это обманывало
его, выведывало о
числе английских войск и передавало своим одноплеменникам, а те делали засады в таких местах, где английские отряды погибали без всякой пользы.
Подите с
ними!
Они стали ссылаться на свои законы, обычаи. На другое утро приехал Кичибе и взял ответ к губернатору. Только что
он отвалил, явились и баниосы, а сегодня, 11
числа,
они приехали сказать, что письмо отдали, но что
из Едо не получено и т. п. Потом заметили, зачем мы ездим кругом горы Паппенберга. «Так хочется», — отвечали
им.
Вдруг
из дверей явились, один за другим, двенадцать слуг, по
числу гостей; каждый нес обеими руками чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя к гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на пол, за неимением столов и никакой мебели в комнатах, вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко было тянуться со стула к полу в нашем платье. Я протягивал то одну, то другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский.
Он густ, крепок и ароматен, только без сахару.
19
числа перетянулись на новое место. Для буксировки двух судов, в случае нужды, пришло 180 лодок.
Они вплоть стали к фрегату: гребцы, по обыкновению, голые; немногие были в простых, грубых, синих полухалатах. Много маленьких девчонок (эти все одеты чинно), но женщины ни одной. Мы
из окон бросали
им хлеб, деньги, роздали по чарке рому:
они все хватали с жадностью.
Их много налезло на пушки, в порта. Крик, гам!
Посмотрите на постановку и уборку парусов вблизи, на сложность механизма, на эту сеть снастей, канатов, веревок, концов и веревочек,
из которых каждая отправляет свое особенное назначение и есть необходимое звено в общей цепи; взгляните на
число рук, приводящих
их в движение.
И никому
из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное
число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя
его, запретил именно всё то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить
их, и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать
их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что
он пришел выпустить плененных на свободу.
— Как хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с, как вы нашли Василья Назарыча? Очень умный старик. Я
его глубоко уважаю, хотя тогда по этой опеке у нас вышло маленькое недоразумение, и
он, кажется, считает меня причиной своего удаления
из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь с ходом дела, вы разубедите упрямого старика. Мне самому это сделать было неловко… Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
Из монахов находились, даже и под самый конец жизни старца, ненавистники и завистники
его, но
их становилось уже мало, и
они молчали, хотя было в
их числе несколько весьма знаменитых и важных в монастыре лиц, как например один
из древнейших иноков, великий молчальник и необычайный постник.
30-го
числа вечером миноносцы дошли до залива Джигит. П.Г. Тигерстедт предложил мне переночевать на судне, а завтра с рассветом начать выгрузку. Всю ночь качался миноносец на мертвой зыби. Качка была бортовая, и я с нетерпением ждал рассвета. С каким удовольствием мы все сошли на твердую землю! Когда миноносцы стали сниматься с якоря, моряки помахали нам платками, мы ответили
им фуражками. В рупор ветром донесло: «Желаем успеха!» Через 10 минут миноносцы скрылись
из виду.
В конском снаряжении пришлось сделать некоторые изменения.
Из опыта выяснилось, что путы — вещь малопригодная.
Они цепляются за пни, кусты и сильно стесняют движение коней, иногда совершенно привязывая
их к месту. Лошади часто
их рвут и теряют, в особенности в сырую и дождливую погоду. Вместо пут мы купили канат для коновязи, недоуздки в двойном
числе и колокольчики.
Попадался ли
ему клочок бумаги,
он тотчас выпрашивал у Агафьи-ключницы ножницы, тщательно выкраивал
из бумажки правильный четвероугольник, проводил кругом каемочку и принимался за работу: нарисует глаз с огромным зрачком, или греческий нос, или дом с трубой и дымом в виде винта, собаку «en face», похожую на скамью, деревцо с двумя голубками и подпишет: «рисовал Андрей Беловзоров, такого-то
числа, такого-то года, село Малые Брыки».
С первого же взгляда я узнал маньчжурскую пантеру, называемую местными жителями барсом. Этот великолепный представитель кошачьих был
из числа крупных. Длина
его тела от носа до корня хвоста равнялась 1,4 м. Шкура пантеры, ржаво-желтая по бокам и на спине и белая на брюхе, была покрыта черными пятнами, причем пятна эти располагались рядами, как полосы у тигра. С боков, на лапах и на голове
они были сплошные и мелкие, а на шее, спине и хвосте — крупные, кольцевые.
Возвратясь в фанзу, я принялся за дневник. Тотчас ко мне подсели 2 китайца.
Они следили за моей рукой и удивлялись скорописи. В это время мне случилось написать что-то машинально, не глядя на бумагу. Крик восторга вырвался
из их уст. Тотчас с кана соскочило несколько человек. Через 5 минут вокруг меня стояли все обитатели фанзы, и каждый просил меня проделать то же самое еще и еще, бесконечное
число раз.
Целые армии пехоты разгонялись, как стада овец, несколькими сотнями всадников; до той поры, когда явились на континент английские пехотинцы
из гордых, самостоятельных мелких землевладельцев, у которых не было этой боязни, которые привыкли никому не уступать без боя; как только пришли во Францию эти люди, у которых не было предубеждения, что
они должны бежать перед конницею, — конница, даже далеко превосходившая
их числом, была разбиваема
ими при каждой встрече; знаешь, знаменитые поражения французских конных армий малочисленными английскими пехотинцами и при Кресси, и при Пуатье, и при Азенкуре.
Идиллия нынче не в моде, и я сам вовсе не люблю ее, то есть лично я не люблю, как не люблю гуляний, не люблю спаржи, — мало ли, до чего я не охотник? ведь нельзя же одному человеку любить все блюда, все способы развлечений; но я знаю, что эти вещи, которые не по моему личному вкусу, очень хорошие вещи, что
они по вкусу, или были бы по вкусу, гораздо большему
числу людей, чем те, которые, подобно мне, предпочитают гулянью — шахматную игру, спарже — кислую капусту с конопляным маслом; я знаю даже, что у большинства, которое не разделяет моего вкуса к шахматной игре, и радо было бы не разделять моего вкуса к кислой капусте с конопляным маслом, что у
него вкусы не хуже моих, и потому я говорю: пусть будет на свете как можно больше гуляний, и пусть почти совершенно исчезнет
из света, останется только античною редкостью для немногих, подобных мне чудаков, кислая капуста с конопляным маслом!
На другой день, когда ехали в оперу в извозничьей карете (это ведь дешевле, чем два извозчика), между другим разговором сказали несколько слов и о Мерцаловых, у которых были накануне, похвалили
их согласную жизнь, заметили, что это редкость; это говорили все, в том
числе Кирсанов сказал: «да, в Мерцалове очень хорошо и то, что жена может свободно раскрывать
ему свою душу», только и сказал Кирсанов, каждый
из них троих думал сказать то же самое, но случилось сказать Кирсанову, однако, зачем
он сказал это?
Разве только вообще сказать, что та перемена, которая началась в характере вечера Веры Павловны от возобновления знакомства с Кирсановым на Васильевском острове, совершенно развилась теперь, что теперь Кирсановы составляют центр уже довольно большого
числа семейств, все молодых семейств, живущих так же ладно и счастливо, как
они, и точно таких же по своим понятиям, как
они, и что музыка и пенье, опера и поэзия, всякие — гулянья и танцы наполняют все свободные вечера каждого
из этих семейств, потому что каждый вечер есть какое-нибудь сборище у того или другого семейства или какое-нибудь другое устройство вечера для разных желающих.
Нынешнего
числа уж нечего считать, — остается только пять часов
его; в апреле остается 2 дня; май — 31 да 2, 33; июнь — 30 да 33, 63;
из июля 10 дней, — всего только 73 дня, — много ли это, только 73 дня? и тогда свободна!
Ныне же по выходе совсем
из той службы в отставку и по возвращении в имения отца
его, состоящие ** и ** губерниях **, ** и ** уездах, в разных селениях, всего до 3000 душ, находит, что
из числа таковых имений вышеписанными ** душами (коих по нынешней ** ревизии значится в том сельце всего ** душ) с землею и со всеми угодьями владеет без всяких укреплений вышеписанный гвардии поручик Андрей Дубровский, почему, представляя при оном прошении ту подлинную купчую, данную отцу
его продавцом Спицыным, просит, отобрав помянутое имение
из неправильного владения Дубровского, отдать по принадлежности в полное
его, Троекурова, распоряжение.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, Сатин, Лахтин, Оболенский, Сорокин и я. Я назначался в Пермь. В
числе осужденных был Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда
его позвали в комиссию слушать сентенцию,
он думал, что это для страха, для того чтоб
он казнился, глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то
из близких князя Голицына, сердясь на
его жену, удружил
ему этим сюрпризом. Слабый здоровьем,
он года через три умер в ссылке.
В
числе закоснелейших немцев
из русских был один магистр нашего университета, недавно приехавший
из Берлина; добрый человек в синих очках, чопорный и приличный,
он остановился навсегда, расстроив, ослабив свои способности философией и филологией.
Министерство внутренних дел было тогда в припадке статистики;
оно велело везде завести комитеты и разослало такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь в Бельгии или Швейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum и minimum, с средними
числами и разными выводами
из десятилетних сложностей (составленными по сведениям, которые за год перед тем не собирались!), с нравственными отметками и метеорологическими замечаниями.
Станкевич, тоже один
из праздных людей, ничего не совершивших, был первый последователь Гегеля в кругу московской молодежи. Оч изучил немецкую философию глубоко и эстетически; одаренный необыкновенными способностями,
он увлек большой круг друзей в свое любимое занятие. Круг этот чрезвычайно замечателен,
из него вышла целая фаланга ученых, литераторов и профессоров, в
числе которых были Белинский, Бакунин, Грановский.
Отец
их, Захар Капитоныч Урванцов, один
из беднейших помещиков нашего края, принадлежал, подобно Перхунову, к
числу «проказников», которыми, за отсутствием умственных и общественных интересов, так торовата была тогдашняя беспросветная жизнь.
Но Кирюшка не
из робких.
Он принадлежит к
числу «закоснелых» и знает, что барыня давно уж готовит
его под красную шапку.
Жил
он привольно и по зимам давал званые обеды и вечера, на которые охотно приезжали московские «генералы», разумеется, второго сорта,
из числа обладавших Станиславом второй степени, которому в то время была присвоена звезда (но без ленты).
Он выбирает самый помятый персик,
из числа паданцев, и бережно кладет
его на порожний поддонник.
Номера все были месячные, занятые постоянными жильцами. Среди
них, пока не вымерли, жили тамбовские помещики (Мосолов сам был
из их числа), еще в семидесятых годах приехавшие в Москву доживать свой век на остатки выкупных, полученных за «освобожденных» крестьян.
До тех пор сыщиками считались только два пристава — Замайский и Муравьев, имевшие своих помощников
из числа воров, которым мирволили в мелких кражах, а крупные преступления
они должны были раскрывать и важных преступников ловить.